|
|
 |
|
I Is Your Woman Now
|
|
| katya_shev@ | Дата: Среда, 06.07.2011, 00:20 | Сообщение # 1 |
 We love you!
Группа: v.I.p.
Сообщений: 516
Статус: Offline
| Пролог
All the love I could steal, beg or borrow,
Wouldn't heal all the pain in my soul.
What is love? Only a prelude to sorrow,
With a heartbreak ahead for your goal,
Here I go - Now you know why I'm leaving.
Got the blues. What can I lose? Goodbye!
Nina Simone /Blue Prelude, G. Jenkins, J. Bishop/
Сначала краткое curriculum vitae в беглом наброске самоизложения. Они существовали почти два года. До этого были он и она, но были – явное преувеличение. Так, тлели понемногу. Она с раздражением отмела всю «Давидкопперфильдовскую муть». По будням она любила рядиться в пестрые и броские тряпки, но каждую субботу ранним утром, выпутавшись из горячих простыней, одеял и рук, она заматывалась в плед и с дымящейся чашкой в руках слушала блюз. Он знал и принимал. Понять друг друга они уже отчаялись. Очередной проникающий в сердце голос, переворачивающий внутренности, как центрифуга. И тексты… боже, как она поклонялась этой лирике! Не чета её собственной. Темой той субботы стала cry me a river. Кто бы знал… Она ещё даже не ложилась спать.
А ночь с пятницы на субботу? Она кривила губы в кисловатой усмешке. Клубная ночь, она их не пропускала. Вначале работа, затем паблисити, что, впрочем, стало частью работы, потом он – она сама не поняла, когда именно так постыдно втянулась. Они обычно вваливались в квартиру к пяти-шести утра, смотря как удавалось вызвать такси. Обычно. Машина как вариант пролетала – оба накачивались алкоголем под завязку. Иногда спидеры дополняли картину. Вот и вся любовь…
Марисса с силой захлопнула веки – части тела со временем переставали быть послушными – по осколкам реставрируя свою душу, на самом донышке которой, весь усыпанный хрусталем валялся булыжник сегодняшней ночи. Огромный, серый, укрытый кровавыми потеками, состоящий из одной фразы. Одной лишь фразы…
- Ты же не против?
Она уже не могла этому противиться. Дальше – нет. Не видела смысла.
Теплый, коричневый, шерстяной шотландский плед потихоньку сползал с её плеча, обнажая белоснежную кожу. Прохладный, всегда прохладный усилиями кондишна, воздух квартиры ласкал её, пробирался под кожу стаей пупырышек. А голос Дианы Кролл пробирался под плед (форма одежды – eve’s tie), и спрашивал, просил, молил. Но капризные слёзы отказывались течь. Они стояли радужной линзой в глазах, словно их вазелином измазали (о Боже, как зла твоя ирония! Вазелин?).
А Марисса металась. От воспоминаний – к виду из окна. И назад.
Усердно исполнив свой долг по ненависти к Пабло Бустаманте (пятилетка за полтора года), исчерпав все отпущенные язвительные комментарии и дикие выходки, она сделала единственное, что могла тогда сделать – упала к нему в постель. Насколько она могла вспомнить (а память играла с нею в односторонне забавные игры) первые несколько месяцев их существования, они оттуда и не выбирались, совершая только краткосрочные рейды в холодильник и редкие визиты к родственникам.
За окном расползалось что-то светло-серое. Очередная мертворожденная дождевая туча. Этот август не разродился ещё ни одним ливнем, ежедневно обещая хотя бы мелкую морось, но каждый вечер виновато улыбаясь сухим тротуарам и унылым закрытым зонтикам. Была всего половина седьмого. Ему не впервой брать себе другое такси, с другой женщиной в нем. Ей не впервой ждать, закутавшись в теплый плед, наслаждаясь искусственно ледяными иглами воздуха.
Затем был выпускной класс, который они провели в роли сиамских близнецов. Что-то взяло их в оборот – они жили в каморке под лестницей, окончательно изгнав оттуда ещё более юные парочки, писали десятками глупые песенки, выступали в клубах. Она не собиралась переселяться к нему на квартиру – но что оставалось делать, когда туда перебрались вдруг все её любимые вещи? За неё решили голубая олимпийка, цветастый пояс, два десятка дисков и зеленая аромолампа. А ещё – ну как можно было уснуть, если на его кухне остался самый любимый калибас? А в кармане его куртки – пачка Давидофф ультра?
Она видела, как его кеды прошагали от желтой двери вокруг машины к крыльцу. Марисса почти заметила его следы, медленно растворяющиеся в асфальте… или то всё были игры слёз и вазелина в глазах? Она сморгнула, но полновесную каплю так и не набралось жидкости. Он сел на ступеньки, поддел носком кеда ссохшийся листок и взъерошил неаккуратные (она так любила) золотистые волосы. О, она знала, что с ним творится. И знала, кто был виноват. И даже готова была тыкнуть карающим перстом судьбы. Но и на это уже не осталось сил. Мариссу Андраде надо было назвать Пейшенс.
Они были почти популярными. Да, как в том фильме. Стоимость контракта всё росла, людей вокруг них становилось всё больше, а сами они – всё профессиональней. И хотя они ютились в клубах – пошиб последних был с каждым выступлением выше. И тут появилась прелесть. Да, как в другом фильме – моя прелесссссть (профессии). Скандалы, алкоголь и общеизвестные sex drugs rock’n’roll. И если никто лучше и дальше Андраде не посылал журналистов, Бустаманте был непревзойден в обращении с группи.
Он закурил. Иногда Мариссе казалось, что у Пабло на затылке глаза. Или на спине. Но она в миллиардный раз раздевала, проверяла и убеждалась, что пусто. Может, он просто ощущал её так же, как она его? Она давно и устало винила себя. Себя и свой язык. Но никогда не была против.
Она притворялась, что не ревновала к обезумевшим фанаткам Пабло. Что она не ревновала Пабло вообще. И он ненавидел её за это. Она ненавидела за это себя, но ничего не могла с собой поделать. Марисса верила, что тысячи упаковок для бездушия, прошедших через его руки, были для него ею. Все они пахли для него, как она, и на вкус были, как она, и с кем бы он ни занимался сексом – она убеждала себя, что Пабло делал это только с нею. Но силы её убеждения не хватало. Она видела чужие длинные ноги, путавшиеся с его ногами на заднем сидении такси, быстро запотевающие стекла и лихорадочно быстрые движения. Они же обещали принимать друг в друге всё. Почему же стараться понять должна только она? Понять, почему стекла этого такси покрыты туманом его дыхания, словно на дворе не август, а декабрь.
Марисса видела, что он отшвырнул сигарету и поднялся. Она открыла дверь и вернулась к окну. И не представляла, какой бы изобрести знак препинания, чтобы нарисовать ему. Собранные вещи – мелодраматично. Любовник в постели – пошло и вульгарно. Истерика – как-то по-плебейски. Молчание – избито и давно уже испробовано, недейственно. А зацикленная Диана Кролл всё предлагала – cry me a river, for I’ve cried a river over you.
Глава 1
I’m driving around
In my car
I’m driving too fast
I’m driving too far
Fool’s Garden /Lemon Tree/
Won't you just sit there
Count the little raindrops
Falling on you
'Cause it's time you knew
All you can ever count on
Are the raindrops
That fall on little girl blue
Nina Simone /Little Girl Blue/
А следом – насильственно отторгнутые, и оттого не отвечающие более за себя воспоминания об апокрифических отношениях. И если Марисса не послушалась Дианы Кролл, август счёл их достойными и заплакал. В открытое окно залетали его большие пресные слезы, часть из них порывом ветра бросало ей в лицо и на руки, сжимавшие кусок материи, прикрывавшей тело. Эти капли, как фитонциды, вытравливали остатки чего-то нежного и раненого внутри.
Она слышала движение лифта, щелчок решетки, скользящую по кафелю поступь. Дверь открылась легко, но шаги Пабло никогда не отличались бесшумностью. Спешная интроспекция собственных мозгов отдалась во всем теле мучительной болью, и она чуть не завопила от собственного бессилия перед Пабло Бустаманте.
- Доброе утро? – интонация её вышла какой-то вопросительной.
Тугие капли уверенно ускорялись, но она и не подумала прикрыть окно, подставляя тело буйству стихии, впитывая её, не давая ей никакой иной свободы. Пабло оглянулся, провел кончиками пальцев, как обычно, по рисунку на стене, подражающему Рафаэлю, повторяя кистью контуры руки Адама.
- Доброе и тебе. Почему не спишь? – инертно спросил он, неосознанно прикусив нижнюю губу, лишь бы не выдать, какая буря ярости бушевала внутри.
Почему она не реагировала? Дала бы ему в глаз, и всё. Пабло бродил среди заложенных в пространственном восприятии их отношений фугасов, а в уме один за другим раздавались ложные щелчки. Потому что всё, что не осквернено – сдано в ломбард. Лучше бы она его ударила. Он не знал, что сделать ещё, и не понимал, кто вселился в тело его Мариссы, он ненавидел себя, ненавидел её и бесился, потому что полноценно ненавидеть не получалось.
Не получалось. У неё опять не получалось сказать ему… Марисса могла материть себя, но его – почему-то не получалось. Она обернулась лицом к Пабло, и едва успела подхватить сползающий плед у самой груди. Холодный, влажный воздух обдал и без того укрытую бусинками пота спину. Улыбнуться силы не было. Радость, которая всегда послушно возникала в ней от одного взгляда, истончилась, превратилась в почти невидимую пленку… слой вазелина, мать его, рассмеялась она про себя.
- Я возьму ключи? – воспроизведение эскапизма, inspired by whatever, сопровождалась нарушением инспирации. Они оба любили такие несуразно звучащие фразы, почти каламбуры.
В сероватом утреннем свете оба выглядели старше. Пабло, отчаянно нуждавшийся в утюге, и Марисса, словно бы страдающая от чахотки. Пабло зарылся руками в карманы – вначале куртки, потом джинсов, затем повторно обшарил все предназначенные для этого поверхности, но только пожал плечами.
- Наверное, в голубом Diesel, сама возьми, - и в каким-то хлюпающим звуком отклеил от неё свой взгляд.
Ничем не прикрытая светящаяся кожа, с мелкими осколками дождя, скользящими там, где положено было скользить ему. Он зло сжал руку в кулак, костяшки едва ощутимо хрустнули.
- Ты что, так и поедешь? – буднично подколол он, не слыша никакого движения.
Парень прошел на кухню и включил кофеварку. Лишь бы не сорваться, не начать крушить мебель. Опыт у него имелся. Каждый хлопок шкафчика, стук банки, скрежет ложки и хрупающий звук растворимого кофе скальпелем проезжались по нервным окончаниям Мариссы. Она передернула плечами, отчего спина ещё больше обнажилась, поежилась и отправилась здороваться со ступеньками. Но он не считал, что игру пора заканчивать.
- Тебе помочь? В смысле, одеться? – смеющийся голос, смешанный с чем-то отвратительно издевательским, ударился в неё брошенным вдогонку снежком.
- Хотя бы приличия ради, смой с себя вначале очередную блядь, - прошипела она сквозь плотно сжатые, побледневшие от напряжения губы.
Он в несколько шагов – почти прыжков – очутился рядом с ней на лестнице, до боли сжимая перила.
- Да что с тобой творится, черт?
- Со мной? А ты не думал, что это с тобой что-то не так? Оставь меня в покое, - Пабло схватил её за локоть, и она, неловко пошатнувшись, чуть не загремела по ступенькам на свидание с полом.
- Ты именно этого хочешь, да? Чтобы я тебе больше не докучал своим присутствием? Старая песенка, - дождь впитывал их срывающиеся на крик голоса. Интеримарное бешенство, обладающее силой апоплексического удара, искало выхода из клеток их тел. В глазах большим бумом разрывались инкреты и прочие гормоны, руки стали горячими. Он закинул её руки себе за шею и приподнял талию, привычно испугавшись на мгновение, что сломает её одним неловким движением, такую хрупкую и худую.
- Разведи ноги.
- Не хочу, - она попробовала вырваться, - Отвали, Пабло, я не шучу.
- Раздвинь ноги, мать твою, - выплюнул он через стиснутые до боли зубы.
- Так нельзя, Пабло, секс тут не поможет…
- Рот закрой, - звуки слились в один фрикативный ряд.
Он стиснул зубы ещё сильнее, и боль в них, казалось, завибрировала. Пабло считал это равнозначным затыканию ушей. Он и не хотел слышать, о чем она говорит. Парень прижал её голой спиной к холодной стене. Она уперлась ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть его от себя, но тот даже не почувствовал. Плед лужей укутал его ноги, её ноги обвились вокруг его бедер. Марисса задрожала и вскрикнула от боли, закрыв глаза и просто пережидая, пока холодный, пропитанный дождем воздух заворачивал их в свою соединительнотканную оболочку-капсулу, глотая комок за комком скопившиеся во рту, на связках, в легких слезы обиды. От горечи даже першило в горле. Пабло ведь даже почти не прикасался к ней. Это было подобно фракционное перегонке, только вместо реактива – её измученное тело.
Она смогла освободиться, только когда он сам отпустил её, чувствуя себя то ли грязной, то ли резиновой, то ли использованной, а вероятней всего всё это сразу. Марисса отпихнула его от себя и поднялась таки наверх, чтобы вытереться и одеться, иногда зажмуривая до искр сухие глаза. Он остался сидеть на ступеньках, запустив пятерню в волосы и сжимая кулаки, ногти расчертили на ладонях ряд кровоточивших полумесяцев. У выхода, звеня ключами от машины в руках, она только сквозь зубы прошипела:
- Никогда больше не смей этого делать. Слышишь?
Первый раз увидев смесь Мариссы и серого Viper, подруга сказала только:
- Беспонтовая ты девочка, Андраде.
Но она любила её. Машина, как и многое другое в этой долбанной жизни, была у них одна на двоих. I’m just a killer for your luv, Элборн сказал нам hello. Она не была уверена, что хочет поговорить, но простое пребывание рядом с благожелательно настроенным существом проливалось целительным миром на разъезженные нервы.
- Как ты думаешь, если я просто пошлю его нахуй, он поймет, что я его бросаю? – не смеяться над этим она не могла. Иначе оставалось только зарыться в дождь и умереть.
- Конечно, догонит и ещё раз поймет, - ответила Вико, старательно поправляя шершавую от лака прическу, - Ты не думала, почему он с ними… эээ…
- Трахается? Ты это слово ищешь? – спросила она, нарушая всевозможные ограничения скорости, ловко маневрируя среди улиточных автомобилей, а затем и вовсе свернув на узкую, зато пустынную дорогу.
- Да, это, - недовольно прогундосила Вико, не любившая выслушивать брань из уст подруги.
- Это его Иппокрена, - съязвила она, - Меня не волнуют его мотивы. Я прекрасно понимаю, что он делает, - ливень усиливался, укутывая в кокон мчащийся автомобиль, - Почему только я не могу ему всё сказать?
- Такова инфинитивная установка твоего поведения. Марисса, не гони так, - проворчала сидящая на пассажирском сидении Вико.
- Я всегда так еду, - буркнула она, выжимая ногой педаль газа.
- Я знаю, - покорно вздохнула подруга.
Как они с Вико стали подругами? Наверное, всё началось с тех пор, как Рокко и Пабло нашли друг друга, и проводили кучу времени, до хрипа обсуждая, где какой аккорд лучше, и кто удачней исполняет рейковые триоли, и обмениваясь удачными мелодиями. Они с Вико и Рокко выступали на разогреве друг у друга, писались в одной студии, но именно эти мужские посиделки веселили девчонок до истерики, а однажды, так вышло, сделали подругами. С тех пор как Марисса спросила:
- Ну что, махнем не глядя? – кивая на увлеченных друг другом парней.
- И что он сказал? – Вико съежилась на сидении, наблюдая за всё усиливающейся грозой, совместно со скоростью Формулы 1 смазывающей пейзаж за окном в косую стену воды.
- Да как обычно, - пожала плечами Марисса, исследуя глазами дорогу, видневшуюся в крошечном треугольнике, повторяющем движение дворников.
- Ты не против? – Вико не в первый, и даже не в двадцать первый раз выслушивала этот гневный монолог. Да и сама не раз исповедалась в подобной манере.
- Да. Она стояла за его спиной, и ты бы видела, каким взглядом она рассматривала его задницу. При мне начала его раздевать, хоть и мысленно. А выглядела как… Честное слово, я бы обижалась меньше, если бы он хоть выбирал не таких блядей, - она не очень верила в это сама.
- Я знаю, какими они бывают, - уныло проворчала Вико в ответ, возрождая в памяти вереницы девиц, проходивших обычно через постель Бустаманте.
- Рокко тоже преследуют фанатки, - констатировала факт Мари.
- Да, но меня гораздо больше беспокоят его фанаты, - вяло отшутилась подруга, вспоминая намеки на голубизну своего любовничка, - Марисса, Пабло тебя любит.
- Угу, - в небе одна за другой сверкали молнии, и, чтобы перебит грохотание грома, она включила музыку. По машине разлилось разухабисто веселое I Want You в исполнении Marvin Gaye.
- Серьезно, - не отставала подруга.
- Угу.
- Только потому, что он не любит тебя так, как тебе хочется, не значит, что он не любит тебя всей душой. Может, он просто иначе не умеет.
- И в кого ты только такая умная… я знаю, что любит, - опять вазелин на глазах, и уже нет никакой возможности списать всё на капли дождя, разведшие потоки на стекле. И эти ватные тампоны в горле, всё пересохло и болит, а части тела одна за другой отказываются работать. Она сжала руль, костяшки пальцев побелели от напряжения. Ставшая традиционным ритуалом клятва – бросить ему в лицо: «Я против!» и уйти, куда угодно, даже если придется напроситься к Соне и Франко.
- Ты просто устала. Подумай ещё раз – как вы будете жить? Друг без друга? – Вико успокаивающе погладила её колено, но простое прикосновение вызвало в Мариссе целый шторм, похлеще грозы за окном. Игра ли гормонов или просто неудачный день, но её тело объявило страйк.
- Значит, так и будем, - Марисса прикусила щеку, зажмурилась на секунду, пожевала губы – короче, использовала все известные ей приемы изгнать готовую пролиться соль.
- Прекрати гундосить. Не дури, сама ведь знаешь, что не бросишь его. Не сможешь, - сказала Вико, и тут же прикусила язык. После таких слов Андраде ничего не останется, как доказать, что для неё нет ничего невозможного. Но Марисса на удивление спокойно пожала плечами.
- Я хотя бы попробую… вот уви…
Свет фар запоздало выхватил крутой поворот, из-за которого выезжал навстречу такой же лихач, как и сама Марисса. Фата-моргана из-за горизонта, предвестник чего-то, о чем Марисса не имела ещё ни малейшего понятия. Она совершенно инстинктивно ударила ногой по педали, выворачивая до упора ставший вдруг непослушным и скользким руль. Что-то завизжало и заскрипело в ушах, тормозя машину и закручивая её в волчок на мокрой трассе, голова Вико дернулась, и она едва не выбила ею лобовое стекло, правда, ремень безопасности её удержал на месте. Сама же Андраде, гораздо менее осторожная, пристегнута не была, и, ударившись виском в левую стойку, въехала животом в руль. Резкая боль растеклась по всему телу, застилала глаза, и Марисса не могла понять, что с Вико, она только чувствовала, как из её прокушенной губы стекает на подбородок струйка крови. Последним, что она успела подумать, перед тем как окончательно потерять сознание, стало: «Чертов вазелин!».
|
| |
|
|
| katya_shev@ | Дата: Среда, 06.07.2011, 00:22 | Сообщение # 2 |
|
We love you!
Группа: v.I.p.
Сообщений: 516
Статус: Offline
| Изначально, он не старался с себя это стереть. Некоей частью своего существа, он к этому стремился. Вот и теперь, Пабло долго не мог заснуть.
Он, мысленно благодаря бога, дьявола и отца, изрядно в его голове смешавшихся, откатился на самый дальний край бесконечной, как взлётная полоса, кровати. За что он любил таких девиц, так это за понятливость. Она тут же убрала от него свои руки и отвернулась. Вероятно, обиделась, но его это волновало в данный момент меньше всего. Ему было душно, всё тело было скользким и липким от пота, волосы прилипли к вискам и затылку, он раз за разом взбивал… избивал свою подушку, не в состоянии уснуть.
В мутном аквариумном свете он разглядел несколько тонких белых шрамов на своём запястье, словно бы напоминающих о собственном происхождении. Не тянись ни к кому, пусть сами тянутся. А демоны… демонам в его голове давно стало скучно. Он так и не научился задавать вопросы, даже себе. Мир заклинило, он замер и не дышал, так что же оставалось Пабло? Его мир умер в один день, замер на одном дне, зажег на один день.
Самым обидным было то, что он не чувствовал удовлетворения от этого. Абсолютно никакого: ни мелкого торжества, ни злорадства, ни самодовольства. И продолжал, раз за разом, видя, что только это… только это… даже теперь, хотя разве после этого… дыхание вдруг пропало. Он опять – в сотый раз – перевернулся и ударил сплетенной в кулак рукой подушку. Та сжалась с шипящим звуком, тихо, зло и ненавидяще. Наверное, она просто с ним соглашалась.
Он поднялся, отчаявшись уснуть, тело по-своему наказывало его, пока он наказывал тело. Что, умник, думал, в сказку попал? А хренушки тебе. Считал, что если выкинешь… Я иду по ковру. А ты идешь, пока врешь. Он встряхнул головой, как мокрый пес, сбрасывая шизофренический приступ, и натянул на себя какую-то из попавшихся под руку шмоток. Сейчас его выбор был не шибко разнообразен: сигарета/джин, душ, Марисса. К сожалению, каждый пункт исключал все остальные. Зная, что ему на самом деле необходимо, он всё же прошлепал по кафелю в ванную. Хлопнул, словно бы уничтожая надоедливого комара, по выключателю, резкий свет послал апперкот в глаза, но Пабло ловко увернулся за веками.
Он брызнул ледяной водой в лицо, спрятал его в пригоршне капель на секунду. Фыркнул и поднял взгляд, изучая собственную издевательскую усмешку, ставшие сосульками волосы, безумные глаза и блеклый, болезненный оттенок кожи. Встреть он такого на улице, не задумываясь, дал бы по роже. Или, наоборот… не задумываясь, убежал бы. Он решил отказать себе во всех трех альтернативах. Если не лучшее, то хотя бы самое худшее. Пабло вернулся в постель, брезгливо убрав подальше загорелую руку, а затем с мазохистским удовольствием уставился в потолок, изучая пустоту, всегда принимавшую её форму, и посылая подальше столь желанный сон.
В сто первый раз он выявил преимущества собственной подушки как боксерской груши. Та опять ненавистно обругала его, полностью разделяя его собственное к себе ощущение. Пабло натянул на плечи одеяло, постаравшись завернуться в него поплотнее. И только перед тем, как провалиться в скомканный, сумбурный сон, он позволил единственной за день настоящей собственной мысли вербализироваться. «Ты, ублюдочный сукин сын…»
Глава 5
When the drugs don’t work
They just make it worse
And I know I’ll see your face again
The Verve /When the Drugs Don’t Work/
It takes the pain away
But could not make you stay
Placebo /The Crawl/
Утреннее благословение как окончательная грань сплетения нереальностей.
Марисса проклинала сон за вопиющее к себе презрение. Она же бросила Пабло, а не весь мир целиком. Пьянь давно выветрилась из головы, но жизнь от этого не стала более медовой. Она продолжала ехидненько тыкать в неё пальцем и ворчать: «Трусиха! Слабачка! Марисса Пиа Неудачница», словно бы пополняя её растерянный в интроспекции лексический запас.
Свет не бил в её окно. Свет был на другой половине дома, заливая солярий, кухню, спальню Пабло и его девицы, а у неё была только одурманивающая черемуха, прошибающая своим запахом до мозга кости. Мариссе ужасающе захотелось выпить кофе, и она, поколебавшись секунду, натянула таки на ноги тапочки. Мелко захихикала, представив свой внешний вид – грязные волосы, мятая одежда, худое, вытянутое лицо, истончившиеся запястья, искусанные в кровь губы. Здесь конечная для того, что казалось вечностью.
До кухни она брела, периодически спотыкаясь о взыгравший пол и ловя расшатавшиеся стены. Но у самой двери гордо выровняла спину (осанка, как у петуха какого-то), по-королевски соблаговолив одарить сие помещение своим драгоценным присутствием, иначе и не скажешь. Её богатый жизненный опыт, в частности в общении с разнообразными легкодоступными барышнями, к такой картине её не подготовил. Такой… нормальной. Обыденной. Домашней…
Она сидела, подобрав под себя длинные загоревшие ноги, на высоком табурете, хлебая горячий кофе из пластикового стаканчика. Только тогда Марисса осознала, что практически все её – и его – вещи остались в квартире. А если он использует дом, как отель, неудивительно, что он с такой легкостью водит сюда своих потаскух. В конце-то концов, теперь он свободен от неё. Хотя и раньше его это не останавливало. На бляди была рубашка с чужого плеча. И даже не будь она голубой, Марисса смогла бы сообразить, кто её законный владелец.
Сам Пабло не соизволил надеть на себя что-то кроме старых синих Gas, в какой-то мере осознанно хвастаясь кубиками. Он вполне достоверно разыгрывал из себя хозяина дома, пытаясь взглядом материализовать на полках кухонных шкафчиков то, что там отродясь не водилось. Процедура явно превращалась из алгоритма вставить-вынуть во что-то цивилизованное, и её губы сами по себе вытянулись в циничный оскал, на любом другом лице при всем желании не сошедший бы за улыбку. Его взгял остановился на ней, изучая подбородок.
- Познакомь, что ли? – спросила она, подперев плечом не слишком устойчивый дверной косяк.
С минуту он только смотрел на неё. В его взгляде не было ничего, абсолютно. Только какая-то сосущая, вакуумная пустота, словно бы на самом деле Мариссы Андраде вообще не было ни на этом месте, ни во вселенной. Словно бы она не существовала, как данный набор молекул.
- Эва, тебе пора. Я вызову такси, - пробормотал он, не отводя от Мариссы своего зияюще пустого, никакого взгляда.
Та не стала даже возникать, просто освободила кухню, видимо, в поисках одежды. Пабло вытряхнул из пачки сигарету, подкурив с третьего раза. Марисса подошла, села на освободившийся табурет, налив себе немного чаю, и тоже подкурила.
- Так и будешь молчать, любимый? Неужели стыдливость воскресла из небытия?
Пабло хранил тишину, изредка выпуская изо рта и ноздрей струйки серо-сиреневого дыма.
- Странно, отчего бы это, именно сейчас? Я бы сказала, что я против, но мы же уже не вместе, можешь трахать хоть всё, что двигается. Можем притвориться, что мы друзья, выпить по пивку, ты мне расскажешь, как оно было. Не хочешь?
Он поднялся, выплеснул остатки кофе в раковину и сполоснул чашку. Его движения были медленными, трип-хоповыми, почти кетаминовыми.
- Ты, наверное, придерживаешься мысли, что закрытый рот помогает сохранить зубы укомплектованными. Очень здравая мысль, сладкий мой. Не переживай, я не покушаюсь на твою целостность и сохранность. Просто пытаюсь поддержать цивилизованный разговор.
Пабло взъерошил волосы и вернулся на табурет, подкурив сигарету от окурка предыдущей.
Девица вернулась в полном облачении, подобная выставочной кобыле. По крайней мере, орденов на груди было достаточно. Правда, на такую грудь грех было не повесить несколько орденов. Звёздочек на флюзеляже. Вслед за нею вошел Рокко, помятый и взъерошенный. Очень вовремя просигналило такси, и Пабло, ловко увернувшись от прощания, приоткрыл дверь.
- Правильно, дорогой, когда неприятности уходят, нет смысла их преследовать. Я могла бы понадеяться, что ты ничего от неё не подцепил, но меня это уже не волнует.
- Рокко, тебе не кажется, что в последнее время слишком надоедливо жужжат комары? Поедешь в супермаркет, купи фумигатор, - Пабло, подобрав со столешницы пачку, тяжело зашагал из кухни, захлопнув дверь ногой.
- И так всегда. Умник хренов, - проворчала ему в спину девушка, робко оглядываясь на Рокко, сооружающего себе завтрак из кофе с огромным количеством сахара.
- Что ты с собой творишь, Пабло? – пробормотал он.
Марисса только передернула плечами и вышла следом. Разумно воспользовалась другой лестницей, и легла на порядком надоевшую кровать. Ей жутко хотелось спать, но стоило голове упасть на подушку, сон, криво ухмыляясь, мотал головой. И ей оставалось только ловить сачком обленившиеся и растолстевшие секунды, собирая коллекцию. Она нанизывала их на леску, как бисер, рассудив, что даже такая бесполезная мелочь, как секунды, может в хозяйстве сгодиться. В крайнем случае, можно было сделать несколько десятков таких нитей и повесить над кухонной дверью.
Она считала коконы, лопавшиеся, едва она успевала их доплести, кончики пальцев замерзли и перестали чувствовать, это онемение ползло вверх, но не в состоянии было достичь того, что призвано было оледенить. Марисса вскочила с кровати, и увидела входящую сиделку. Пришлось снова лечь.
- Фрекен, вас не учили стучать, когда вы входите в девичью спальню?
Пышная, строгая дама только уныло вздохнула, похлопала по приборам, абсолютно, по мнению Мариссы, бесполезным и лишним. Бок достала склянки, подписанные как кордиамин, дроперидол и сулфокамфокаин, с силой хлопнула её по руке, в месте переплетения зеленоватых вен, и ввела иглу. Три разных укола, каждый болезненней предыдущего. Из названий препаратов поняла только одно – дроперидол. Барбитурат, продолжительного действия. Нейроугнетающая штука. Как раз то, что надо. То, что попустит.
Девушка укуталась теплым пуховым одеялом. Ангельский пух. Но, казалось, стало только холодней. Она схватила в руку и попыталась спрятать в складках пододеяльника просящий запах черемухи, просто сохранить его про запас. Августовская морось пропитала кожу, сделав веки и ресницы невыносимо тяжелыми, при каждом её вздохе шлейфом развевалось смешанное с сигаретами молчание.
Марисса механически проводила языком по ранкам на прокушенной губе, вглядываясь в низкое, провисшее, как старый матрас, небо. И думала о Пабло, о чём ещё она могла думать? О том, что он показал ей небо, а она по глупости возомнила, что оно в алмазах. Захотела взлететь к ним, этим алмазам, похвастаться, что умеет, но асфальт не становится мягче для влюбленных идиоток. Вот она и собирала свои косточки на места через мешок кожи.
Она смогла закрыть глаза. Но веки – тот же киноэкран, который, в отсутствие главного киномеханика-сна был настроен на пустой канал с мелкими серыми муравьями по нему. Некоторое время она поиграла с ними, то открывая, то снова захлопывая свои ясны очи. Но и эта ерундовая, по сути, забава, не принесла долгожданного завтыкивания. А ей так хотелось просто забыться, не тем, так иным способом. Но, видно, даже барбитураты (суббота, на заднем дворике), перестали забивать гигантским молотом и срезать таким же серпом ноющие воспоминания.
Марисса поднялась с отчетливым желанием привести себя в порядок. И, естественно, не нашла зеркала. Чего взять с комнаты парня, даже такого самовлюбленного? Плюнув на всё, в который раз, она вышла из спальни, спотыкаясь иногда, но почти привыкнув держать равновесие. Мелькнула поверхностная мысль, что дом Пабло нужно выкрасить в желтый цвет. Очень пойдет.
Она, хотя и не страдала топографическим кретинизмом, всё же плохо ориентировалась, куда идти. В основном потому, что конечная цель прибытия была ей несущественна. Из-за приоткрытой двери она услышала два знакомых голоса, на них и нацелился её почти автономный опорно-двигательный аппарат. Марисса не решилась войти в комнату, застряв за дверью, полностью сконцентрировавшись на звуковых волнах и узенькой полоске изображения.
- И самое ужасное – я не могу избавиться от ощущения, что она смотрит, - Пабло, сквозь затяжку, ворчал, нервно вращая сигарету меж пальцев.
- Возможно, она и правда смотрит, - ответил Рокко, который наконец-то приобрел в глазах Мариссы полнейшее сходство с тибетским монахом, воплотив в себе базисные принципы дзен.
Пабло это почему-то только разозлило. Он раздавил сигарету в пепельнице, оглянулся на друга, а потом со всей дури вмазал в стену кулаком.
- У тебя хорошие стены, они ни в чем не виноваты, - флегматично прокомментировал Рокко.
- Я просто не могу больше этого терпеть. Мне надо что-то сделать, - еле различимо пробормотал Пабло.
- Может, просто поговори с ней?
Глава 6
I love ya
I love ya
I love ya
I love you anyhow
And I don't care
if you don't want me
I'm yours right now
Nina Simone /I Put a Spell on You/
Silence is not the way
We need to talk about it
Bush /Letting the Cables Sleep/
Вне извечного стремления к превосходству и сохранения гордости, как материи, невыносимое желание быть объектом собственности, обладания, пользования и распоряжения. Марисса ждала. Последующие дни – да, это были дни, они складывались по комодам, - прошли в немом ожидании чуда. Под чудесным она понимала разговор с ним, сама не осознавая до конца, почему возлагала на простой обмен банальностями столько надежд.
За это время она сплела не один десяток нитей из секунд, моргала бесчисленное количество раз и приобрела стойкий иммунитет к барбитуратам. Она так ни разу и не смогла уснуть, сон предал её, оставив в обманчиво слабых объятиях едва теплых ночей. Это был окончательный развод и тумбочка между кроватями, и пусть Морфей забирает назад свою фамилию. Когда она потеряла счёт дням? Наверное, с тех самых пор, как начала измерять секунды. На развес.
Все органы приобрели неестественную чувствительность. Не вставая с кровати, она могла видеть, как мелко дрожат крылышки ползущей по оконному стеклу мухи, запах черемухи начал душить её, но хуже всего был слух. Он повествовал о происходящем в доме безумии.
- Посмотри, что я купил, - хвастался звонко Рокко, и эта звонкость становилась всё наигранней с каждой нитью секунд, - Новый альбом Air, Talkie Walkie, я знаю, как ты их любишь, детка. Что? Ну да, я понимаю, что лучше All I Need и Playground Love быть не может, но уверен, что ты горишь желанием послушать. Ставлю, ставлю, не торопи меня. А то не буду дочитывать книгу. Ах, ну и не надо? Вредина маленькая.
Или, того хуже, шелестящие шаги Пабло, резко закосившего под полуночника, ведущие его то к бару, то на кухню, то в ванную. И периодически – глухие, тупые звуки ударов. Видимо, он всё же ненавидел эти стены. Или свои руки.
Он заходил. С тех пор, как она метафизически заперла себя в этой комнате, окружив себя, как стеною, дружной ливерпульской четверкой и Джимом Моррисоном, она видела его два или три раза. Пабло устраивался у стены, и изучал её взглядом. Или отворачивался к окну, пытаясь завязать бессмысленный диалог, когда Марисса, не выдерживая, орала: «Не надо на меня так сердито молчать!».
- Опять солнце…
- Да, я вижу.
- А холодно всё время. И скоро сентябрь…
- И учёба.
- Универ… но всё это не важно.
- А что для тебя важно, Пабло? – но он умолкал. Простояв так иногда несколько секунд, иногда несколько часов, но не ей судить, она разучилась воспринимать время, он уходил. Сразу за этим раздавались удары. Иногда с треском разбивалось стекло, и Марисса знала, что горничная регулярно убирала из его комнаты осколки предварительно опустошенных бутылок. В его комнате поселился стойкий аромат алкоголя. Он убегал, и опять тянулись часы ожидания. Ей казалось, что стоит только уснуть и она, как Менделеев, увидит схему действий, четкий план, сопровождаемый графиком, на ближайшее десятилетие. Расписание жизни без Пабло Бустаманте. Но троица Парок только смотрели на неё, как на безумную, и угрожающе щелкали тупыми ножницами.
Однажды, она не отрицает, она сдалась окончательно. Да, это не свойственно Мариссе Андраде, да, последнее время ей часто приходилось отступать, но сейчас – она окончательно решилась капитулировать. Во всём был виноват имплозив, это была внутренняя разреженность, за которую она не могла себя простить. Как умела, упорядочила внешний вид. Разгладила ладонями измятую одежду, расчесала пальцами рыже-каштановые пряди, протерла лицо, легко пожевала губы, высушила резервом на случай асфиксии глаза и вышла в коридор.
Она умостилась на самом краю его широкого ложа, слегка коснувшись коленом локтя. Он сделал вид, что не заметил её прихода, хотя и не составил себе труда притвориться, что спит. Пабло просто изучал потолок, скользя по нему взглядом, сложив руки, как вампир или покойник, на груди. Она, спрятав глаза за кружевным плетением соленых ресниц, начала.
- Давай только договоримся, что ты не станешь меня перебивать. И не надо извиняться ни за что, а то окончательно превратим всё в мелодраму, - Марисса прикусила губу и пожалела, что не написала речь на бумажке, - Господи, да что я несу, в конце-то концов? Я же не за этим пришла… Сама не знаю даже, за чем. Мне просто холодно. И сон… я отвыкла спать без тебя. Знаешь, оказалось, что ты всего лишь набор моих привычек.
Пабло молчал, хотя губы его сжались, как столкнувшиеся плато. Он не отводил взгляда от потолка, и внешне его поза не изменилась, но она почувствовала своими обострившимися органами восприятия, как судорожно его пальцы вцепились в одеяло.
- Хочешь, я популярно объясню тебе, что думаю? Это не так сложно, в самом деле. Просто – блядь. Хотя, естественно, можно подыскать и эвфемизм. Знаешь, когда я тебя послала тогда, в больнице… я думала, вот наивная идиотка, что ты тут же упадешь на колени и мне в любви признаешься. Попросишь прощения, а я изображу ангельское милосердие. И мы будем жить долго и счастливо, а потом умрем в один день. Ну, проиллюстрируем одну из твоих песенок. Наверное, если так долго, как мы, их исполнять, однажды всё-таки подцепишь, как СПИД, эту глупую сентиментальность. Не надо мне говорить, что так не бывает. Сама знаю.
Она замолчала, горло вдруг стало узеньким и потребовалось время – то самое, которого не существует – чтобы перевести дыхание, и осмелиться снова на него взглянуть. Но слёзы всё равно освободились из плена век и заструились по щекам к уголкам губ. Марисса постаралась, чтобы на голосе это не сказалось, следя за Пабло. Разведка потолка, его руки сжимали отнюдь не хрупкую ткань, а нос подозрительно сипел, как у заядлого кокаиниста.
- Даже когда у нас всё становилось невыносимым, я никогда на самом деле не желала, чтобы кто-то это прекратил. Я всегда – и я имею в виду именно всегда – тебя хотела. Любого, даже того сукина сына, которого ты так любишь из себя разыгрывать. Только меня это достало. И не нужно мне говорить, что я всё равно тебя люблю. Да, люблю. Ну, с кем не бывает, в конце концов. Да, неприятно, да, глупо, но я как-нибудь переживу это. Если ты воображаешь, что я залью слезами твои рубашки Abercrombie & Fitch только потому, что ты не отвечаешь мне взаимностью, то определенно так и не узнал меня за все эти годы. Я не прошу любви, ни у кого. Только не нужно лелеять в себе комплекс вины, ты не отвечаешь за мои гребанные чувства, и исправлять ничего не должен. В жизни всякое бывает, даже пингвины летают, - она прикоснулась рукой к его ладони, погладив длинные пальцы, - Я люблю тебя независимо от того, нужна ли я тебе или нет. Несмотря на все твои закидоны, ты хороший человек, Чарли Браун, и я желаю тебе всего самого лучшего. Эй, но только не умоляй меня остаться. Всё хорошее когда-нибудь кончается.
И тут только она поняла, почему он постоянно шмыгает носом, и что из уголков его глаз безостановочно текут мелкие горячие капли. Этого она не выдержала, и её собственные слёзы зазвенели в голосе, как разбитый хрусталь.
- В самом деле, так лучше. Хочешь, я расскажу тебе одну историю? Однажды, на пустынном ночном берегу очнулась фея. Фея, которая совсем ничего не помнила. Никто не знал, что произошло: ударилась ли она головой или выпила странные таблетки, но память она потеряла… как ключи или шапку, была-была и пропала. Она была очень одинока, ей было стыдно и неуютно среди фей смеха и любви, фей музыки и танцев… она не знала, чему покровительствует, и ей было от этого очень горько. Я плохо рассказываю, да? Ну, прости, не Андерсен. К ней часто приходили дети, и она с радостью играла с ними. Однажды она задумалась даже: «А не фея ли я детских игр?», но потом узнала, что такая уже есть, просто она была в командировке в Японии, тестировала тамагочи. Но дети вырастали, и не хотели больше играть с ней. Дети уходили, и фея грустила. Всегда появлялись новые, но она не могла забыть ни одного из своих ушедших товарищей по играм и веселью. Она видела их лица ночью, вспоминала и страдала. Однажды к ней пришла красивая молодая женщина, та, которая маленькой девочкой первой пришла с ней играть. Женщина сказала ей, как скучала по их играм, и как вспоминала её, и жалела, что выросла, но и вернуться в детство уже не могла. И тогда фея вспомнила… поздно, но вспомнила, кем она была. И она научила девочку… женщину нескольким нужным словам, и с тех пор эта женщина стала самой доброй на Земле, умея вовремя говорить: «Прощай». Это была фея прощания, Пабло. Я не самая добрая на Земле, тебе ли не знать. Но я тоже… научилась… говорить. Прощай, Пабло. Have a nice life.
Она, поднявшись, вышла из его комнаты, против веры веря и против надежды надеясь, что он её окликнет, но он только изучал своими прозрачными мокрыми глазами потолок, и его подушка уже насквозь промокла. И если бы не её сверхчувствительные рецепторы… но она услышала.
- Блядь, Марисса, какого ты так гнала под дождем?
- Я просто… - попробовала она что-то сказать.
- И не пристегнувшись… - он не обратил внимания на её слова.
- Да это…
- Если бы ты сказала мне, что это я во всем виноват. Вышла бы из комы и обматерила меня, всё лучше, чем…
Дальше она услышать ничего не смогла. Некая сила, значительно выше её понимания, ужасающая её своим могуществом, потащила её за шкирки и впихнула в физиологические рамки тела Мариссы Андраде. И аппарат жизнеобеспечения больше не казался таким бесполезным. А барбитураты – такими недейственными.
Впервые за долгое время Марисса уснула.
Глава 7
When everything’s meant to be broken,
I just want you to know who I am
Goo Goo Dolls /iris/
I take the plan, spin it sideways
I fall
Without you I’m nothing
Without you I’m nothing
Without you I’m nothing
Without you I’m nothing at all
Placebo /WYIN/
И, наконец – сугубо личностное переживание амбивалентного чувства непринадлежности.
Пабло проснулся около часу дня от запаха радости в доме. Он заполонил всё, забиваясь в ноздри, проникая под ногти, укутывая вязанным шарфом горло и ероша ресницы ветерком. Он поднялся – легко, одним движением, - одной рукой натягивая обувь, второй застегивая рубашку, и влетел в комнату, которою так привык обходить стороной.
Вико пришла в себя. Просто вдруг ответила на одну из реплик Рокко. Доктор, ушедший полчаса назад, сказал, что всё почти нормально. И Пабло абстрактно был этому безумно рад. Наверное. Если мог испытывать что-то, кроме злости. На Мариссу, которая бесчувственной куклой умирала на простынях. На себя. Ненависть, которую он сам к себе испытывал, была одновременно ужасающе горькой, как слизкая желчь, и сладкой. Он находил удовольствие в том, чтобы размазывать себя аккуратным тонким слоем по асфальту, подтверждая свои худшие ожидания. Он думал всё это, не отрывая взгляда от её хрупких вен, истыканных иглами, покрытых сероватыми какими-то синяками. Пабло до боли сжал зубы.
Кто-то, наверное, Рокко, прикоснулся к его плечу, и он, неизвестно каким чудом, выдавил из себя улыбку. Улыбка расползлась по лицу, как плохой клоунский грим, она словно бы растаяла от жары, расплылась и стала гримасой. Он извиняющимся движением шагнул вперед, и, вследствие причудливой девиативности, оказался ближе к Мариссе, чем решался в последние недели. А потом уже никакая сила не могла его остановить от сближения, Пабло, словно бы на автопилоте, подходил к ней, ему хотелось спихнуть её оттуда, вызвать хоть какую-то жизнедеятельность, и, если получится, самому занять её место в гнезде из острых переплетенных проводов.
Вико медленно, непривычно села на кровати, тихим голосом попросив Рокко унести её в другую комнату. Тот, бережно охватив руками её ставшую такой тонкой талию и уткнувшись на секунду лбом в шею, вышел. Он понимал, что не должен стыдиться своего счастья. Но совесть услужливо подсовывала вопрос за вопросом. «Счастья – нет, а как насчёт облегчения? От того, что 50/50 повернулись своей благоприятной стороной именно к твоей любимой».
Рука Пабло замерла только за полсантиметра от её кожи. Это ведь была только кожа, не больше. Оболочка. Кожура. Как у овоща. Он одернул кисть, и разжал зубы, почувствовав, что иначе раскрошит их. Он до смерти хотел сейчас… но это было равнозначно по исполнимости желанию стать Гарри Поттером или дверным гвоздем. Её аналептиками, её дроперидолом, иглами, проводами, сигналами, электричеством, прогоняемым через мышцы аппаратом жизнеобеспечения – Пабло только этим и был. Тем, от чего по пробуждении страстно желают избавиться.
За окном быстро темнело. Вначале он думал, что это дурацкие игры времени, но всему виной оказалась огромная, свирепая, серая с черным и лиловым грозовая туча. Он зло посмотрел на неё, в этой плоскости дождь винили в несвоевременности, в смертных грехах, в предательстве и насилии. А любовь телесная подобна насилию.
Пабло очнулся, или, наоборот, транс ещё полней охватил его существо, и двинулся ко второй кровати, наклеил на себя какие-то троды, ввел, как умел, иглу в периферийную вену, снова, разобравшись с надписями, включил аппарат жизнеобеспечения, по которому пополз зеленоватый сигнал. Ему просто хотелось почувствовать, как она.
Его любимое зрелище – он ехидно усмехнулся – потолок. Глазу не за что зацепиться, взгляд скользил, как по тонкой пленке воды, вперед и назад, по сторонам, куда угодно, пока не нашел одну единственную точку, напоминающую чем-то Мариссу Андраде. Вот к этой точке он и решил обратиться.
- Я ужасно устал. Я не смогу прожить всю жизнь с овощем, по форме похожим на Мариссу. Я ещё столько не успел сказать… верней, я сказал и сделал даже больше, чем надо, но всё как-то не то. Естественно. Как обычно. Пабло Бустаманте лоханулся, но ни для кого это, конечно же, не новости. Чего ещё можно было ожидать от этого сучьего ублюдка?
Он замолчал на какое-то время, словно сам отвечая на неверно заданные, риторические к тому же, вопросы. Пабло адресовал их кому угодно – потолку, небесам, туче, - просто чтобы озвучить. Потому что он знал ответ. Давно. Просто он ему страшно не нравился.
- Сколько себя помню, папаша вечно говорил мне, что я ни на что не годен. Жутко бесило. И эти постоянные сравнения: «Да я в твои годы…», «Ты только посмотри, что твой брат уже…», «Весь в свою мать, такой же сопляк». Всё время хотелось показать им всем. Доказать, что они поголовно лохи и придурки, и ошибаются. Но они, естественно, выиграли. Нельзя переиграть Бустаманте, особенно на их поле. А я даже Бустаманте никогда не был. Так, бракованной копией. Я так устал от этого…
Пабло вздрогнул, услышав первый раскат грома. Он считал отблески молний на потолке.
- Если бы я только знал, что ты в такую погоду кататься поедешь, я бы разбил нахуй эту машину, веришь? Даже несмотря на то, как я её люблю.
В стекло ударила горсть капель, щедрая рука бросала их всё больше и чаще, пока хрустальные звуки ударов не слились в равномерный гудящий грохот. Окно еле слышно вибрировало от ветра.
- А у меня в детстве собака была… не помню даже, какая. Веселая, рыжая, каждое утро она тыкалась холодным носом в мою ладонь. А потом, когда я вернулся домой из школы, оказалось, что отец отвёз её к ветеринару, чтобы её усыпили. Он ещё сказал мне, что я могу хоть зоопарк завести, если хочу нюни разводить, ему не жаль на заднем дворике устроить небольшое кладбище домашних животных. Склепы подойдут ландшафту. Я не помню, когда я ему поверил. Да, я и сейчас собственно, верю. И ты, ты ведь тоже это знала, всегда, только почему-то жалела меня и не говорила в лицо. Я устал быть ничтожеством.
Точка, в которую так усердно уставились его глаза, постепенно отдалялась. Или он просто в неё падал? Это сумбурное самоизложение выплескивалось из него, переливалось через край само по себе, давно забанив комментарии от создателя.
- А угадай, что меня убедило в этом окончательно? Все эти толпы девиц, которые ты так ненавидела. С ними было так легко, как отобрать леденец у двухлетки, а то, что потом рев и крики, я легко научился игнорировать. Они все любили говорить одни и те же фразы, словно для девочек ещё в начальной школе общий мастер-класс читают. «Позвони мне», «Подними трубку, сукин сын», «Ты не можешь так со мной поступить» и всё в этом духе. Я так от них устал. Хотя, с тобой всё было по-другому. Может, ты просто слишком много прогуливала?
Пабло не двинул руками, безжизненно лежащими вдоль туловища, только сильно стиснул зубы, прикусив губу.
- Когда появилась ты… Тьфу, я не хочу тебя ни в чем обвинять. Поначалу всё было так хорошо. Даже не с чем сравнить. Сказать как в сказке, но в сказках обычно страшно. Как в детстве? Ну, в детстве тоже бывало по-разному. Хотя, тебя даже сравнить ни с чем нельзя. Как объяснять пещерным людям MTV. Но всё это время… каждую секунду, я не мог избавится от чувства, что что-то меня выдаст. Кто-то проболтается, или я что-то такое сделаю, и ты поймешь, как понимала до этого всё, что касалось меня. Догадаешься, какой я на самом деле ублюдок. Каждую секунду, я спрашивал себя, что же ты делаешь со мной? Может, это какая-то глобальная ошибка, вроде сбоя в общей системе, и как только это поймут, сразу тебя отнимут? И я не мог этого ждать, понимаешь. Каждый день надеяться, что ты ещё не сегодня узнаешь правду. Что можно ещё потянуть время. Обмануть кого-то. Я так устал ждать.
Дождь вошел в равномерную, монотонную стадию, изредка окрашиваясь молниями в монохромный серебристый цвет. Стало ещё темней, очертания комнаты словно бы растворили в щелочи, но Пабло не мог этого заметить, не отводя взгляда от точки, которую удостоил своего исповедательного бреда.
- Я устал… А иногда, когда я уже почти засыпал, и ты дышала мне в шею, мне вдруг начинало казаться, что это по-настоящему. Правильно. Навсегда. Что это не ошибка. Мне хотелось выйти за тебя за… тьфу, мне хотелось на тебе жениться, и дом с белым заборчиком, машину, собаку, трое детей, рыжих и непослушных… Только после этого просыпаться стало ещё больнее. Мне казалось, что я тебя обманываю. Что я тебя предаю, и ты никогда не сможешь мне простить, когда узнаешь правду. Не только то, что я ничтожество, а то, что я столько времени водил тебя за нос и крал у тебя время и любовь, предназначенные, на самом-то деле, не мне. Я так устал от этого. Я уже почти хотел, чтобы всё это выплыло наружу. Я хотел, чтобы ты ушла, и я мог с полным правом ненавидеть себя за собственную дурость и ничтожность. Вот и решил дать небольшого пинка под зад событиям. Я подумал, что ничем не хуже случая могу продемонстрировать тебе собственную никчемность. И показывал её. Ты думаешь, только оттого, что ты ничего не говорила, я не знал, как тебя ранили эти блядины? Но ты мне простила. Я подумал только, что первого раза может быть недостаточно, чтобы понять. Но ты всё время, раз за разом наглядно доказывала мне, почему я тебя не стою. Я устал. Мы как будто в игру играли, я проверял, сколько же ты это выдержишь. Ненавидел себя за то, что делал тебе больно. Но мне и самому было тогда не лучше. А потом… я начал тебя за это ненавидеть. И если бы ты проснулась сейчас… Я знаю, мне долго придется просить прощения… Как ты могла постоянно мне прощать? Всё? Почему ты не видела, что я ничтожество, и меня нужно бросить? И все эти глупые идеи, про то, что мы поженимся и будем жить долго и счастливо, они появлялись, чаще и чаще, как наваждение, я не мог от них избавиться. Но я просто устал от этого… только ужасно устал…
Дождь почти заканчивался. Ветер обиженно стучал ветками по стеклу, словно избивая их, взяв за горло. Пабло закрыл глаза, сбившись со счёта, пропустив последнюю молнию. Та вопиющего игнора не выдержала. Она, почти у земли, извернувшись, нашла своими бегущими щупальцами трансформатор его дома. Моргнув, потух свет, и с оскорбленным, визжащим звуком отключился аппарат жизнеобеспечения. Это было последним, что понял Пабло, по которому вдруг ударило электричеством.
Эпилог
The chemicals between us,
The walls that lie between us.
Lying in this bed.
Bush /Chemicals Between Us/
Maybe it's better this way
We'd hurt each other with the things we'd want to say
We could have been so good together
We could have lived this dance forever
Wham, а ещё Джордж Майкл и куча всяких
/Careless Whispers/
Рефреном заученные ошибки, во избежание хотя бы возвращения.
На какое-то мгновение Пабло показалось, что Марисса умерла, а, значит, он тоже умер. Потом заработала UPS, возвращая к жизни очухавшуюся и немного пьяную зеленую линию. Пабло поспешил обрадоваться, но тут его сердце совершило ещё один кульбит, когда он увидел, что тело её дрожит. Пальцы ухватили простыни, отчаянно их комкая, а мышцы совершенно произвольно сокращались только в себе понятной синхронии.
Выдернуть иглу было гораздо проще, чем вставить её в периферийную вену. Нарыть в карманах мобильный и сообразить вызвать врачей, крича одновременно на весь дом, что если сиделка не окажется здесь через секунду, ей самой потребуется профессиональный уход. Он долго не мог понять то, что и она, и Рокко, и затем врач пытались ему объяснить, прикусив губу наблюдая за судорогами и конвульсиями. А когда до него дошло, он, подобно воздушному шарику, сдулся. Судороги – первый признак того, что к ней возвращается сознание.
А через час она открыла глаза. Дождь, словно бы хвастаясь, напрашиваясь на похвалу и ласку, тихонько стучал в окно. И куда только делся его страх касаться её? Пабло плюхнулся рядом, бесцеремонно отодвинув в сторону её руку, и понял, что говорить ничего уже не надо. Марисса откашлялась, скосив глаза на стакан воды, и он, чуть не опрокинув его, схватил спасительную влагу и поднес к её рту. Она долго, изучающее на него смотрела, словно бы что-то про себя взвешивая. Пабло было физически больно от этого взгляда, он приблизительно представлял, какие слова должны были вращаться у неё на языке. За что боролся, на то и напоролся…
Марисса наконец решила. Мышцы слушались плохо, и улыбнуться у неё не получилось, поэтому она просто просипела саундтрек своих выводов.
- Так что ты там говорил о свадьбе?
|
| |
|
|
|
|
 |
